— Тааак. — Дядя Паша вынул папиросу изо рта и выпустил струю невидимого дыма:

— А ты, значит, один… Друзья бросили. Ни в прятки сыграть, ни посчитаться… Куколки — сплетницы… — он рассмеялся и закашлял, — чего только не придумают!

— Это не мы придумали.

— А кто же?

— Не знаю. Все так считают.

— Нееет. Не все. Я ж вам говорил, как правильно, — он стряхнул папиросу и неспешно отчеканил: — Царь. Царевич. Король. Королевич. Сапожник. Портной. Понял?

— Понял.

Толя сошёл с сугроба, постоял немного и вдруг спросил:

— А вы сапожник?

— С чего ты взял? Я истопник.

Дядя Паша бросил папиросу в снег. Толя сунул руки в карманы и, покосившись на тускло поблёскивающие калоши дяди Паши, проговорил:

— А я знаю. Вы князем были.

Дядя Паша тоже засунул руки в телогрейку и тихо ответил:

— Был.

— А князь — это король?

— Нет. Король выше всех.

Тёмно-синяя туча плавно наползала на месяц.

— Значит — королевич?

— Приблизительно так.

Толя подумал немного, потянул носом и неторопливо подошёл к подъезду, возле двери которого хрустальной конструкцией сверкал облитый замёрзшей капелью куст сирени. Толя взялся за одну из остеклённых веток и потянул. Ветка тоскливо заскрипела. Дядя Паша поёжился, поднимая скруглённые ватником плечи, что-то пробормотал и, прежде чем войти в подъезд, повернулся к занятому кустом Толе:

— А считалку вы всё-таки перемените.

Но они не переменили. Ленка по-прежнему считала их своей считалочкой, плотно толкая каждого в грудь пухлой ладонью:

— Куколка, балетница, выбражуля, сплетница…

И все принимали, прятались, водили, охотно облачаясь в эфемерную одежду нового имени: красиво стягивал искусственные волосы огромный бант, в живые веки втискивались стеклянные глаза, хрустела балетная пачка на мальчишеских бёдрах, задирался к небу веснушчатый нос, тянулись к чужому уху искривлённые усмешкой губы.