…надо развести голубой срезать нельзя рейсфедер чист всё в порядке король королевич а у портного всегда рваные штаны странно ведь он портной сам шьет а они рваные а сапожник всегда старый сгорбившийся над копалкой старый и горбатый горбатый горбун…

Проще всего было с куколкой. Как только она срывалась с оттопыренных Ленкиных губ, в сознании Анатолия вставали два самостоятельных образа: летел в костёр пластмассовый голыш, найденный на помойке, и отчаянно крутила панцирным хвостиком расковыренная куколка какой-то бабочки. Пламя подробно пожирало голыша, его бледно-коричневый живот колыхался, вспучивался кофейными пузырями, слепо растопыренные ручонки шипели, кренились, по оседающим щекам бежала пена кипящей пластмассы. Куколка виляла хвостиком — скорлупа её поскрипывала, впуская ржавую булавку, неровная дырка росла, из неё текло что-то похожее на недоваренный яичный белок. Они вставали — поодаль, рядом, впритык, налагались, смешивались, но никогда не вытесняли друг друга — горящий голыш и гибнущая куколка.

От балетницы пахло крахмалом и белой, свежепроглаженной кисеёй. Она просвечивала, посверкивая клиновидной диадемой, запрокидывала головку и легко танцевала на мысках. Выбражуля не пахла ничем и была совершенно безликой и прозрачной. Сплетница вселялась в глухую и горбатую старуху. Зато крепко скроенные, до предела материальные король, сапожник, портной вставали прочными сапогами на прочную землю (сафьяновыми, кирзовыми, яловыми), вырастая поочерёдно, распрямляясь, поводя живыми плечами, — шелестела шитая золотом парча, дышал горностаевый мех, звякали зажатые в грязной горсти набойки, шипел под утюгом серый коверкот, и Толик отворачивался, закрыв лицо руками, тыкался в изрезанную, тёплую от вечернего солнца дверь подъезда:

— Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать…

Скруглённый угол стола качнулся, раздваиваясь, поплыл влево, въехал в сумрачную гармошку батареи и остановился, колеблясь. Анатолий моргнул — двойники сложились, угол призрачным затвором метнулся назад. Часы показывали без десяти три.