— А! Ну еще бы! Я ведь знаю, как с ними говорить.

Лакей всунул в дверь седого Ефима и поставил его к самой притолке. Мужик не поклонился. Помещик посмотрел на него долгим взглядом, хлебнул чаю, опять посмотрел и затем вдруг заговорил тем ерническим языком, которым баре портят свое слово, подделываясь к низкому говору, нимало не уважаемому самим народом.

— Ну, кого надыть, любезный?

Мужик повалился в ноги.

— Что, мол, нужно? — повторил помещик.

Мужик опять поклонился и прошептал:

— К твоей милости, ваше осиятельство.

— То-то, чего к моему осиятельству пожаловал?

— Да все по этому делу, ваше… — Мужик думал, думал, как назвать барина после того, как тот передразнил его за «осиятельство», и хватил: — Ваше велическое благородие.

— Извольте, пожалуйте, прислушать, чин какой изобрел! Как, как, ты сказал? А! Как? Мужик стоял как пень.

— Говори ж.

— Я, ваше благородие… сиятельское… по своему по делу!

С мужика, пока он вывез эти титулы, даже пот повалил, словно он овин вымолотил.

— По какому делу-то? — Помещик видимо наслаждался своими приемами в объяснении с народом. — По ка-ко-му та-ко-му де-лу?

— Да вот отец Лидор знает, — отвечал мужик, переминаясь с ноги на ногу.

— Я не с отцом Илиодором говорю, а с тобою. Ты ко мне чего пришел?

— Все по этому же самому делу.

Помещика начало подергивать, и он сразу громко крикнул:

— Что?

— По этому же, баю, по самому делу, что отец Лиодор тебе, чай, докладывал.

— Да я, братец, говорил их сиятельству, — вмешался о<тец> Илиодор, испугавшийся, что барин разгневается и дело примет плохой оборот. Помещик в свою очередь также обрадовался, что можно начать речь, не добиваясь первого слова от завернувшегося в себя крестьянина. Он быстро поднялся с своего места и, подойдя к мужику, вперил в него свои глаза и с расстановкой спросил: