Но сейчас юнкеров волновал не ход войны, а их судьба на это лето.

— Господа, — сказал Мишин, юнкер 2-го класса, — а что если практическое плавание вовсе отменят?

Этого боялись все.

— А ведь вполне могут, — поддержал его сосед, юнкер 1-го класса, — война! Перенесут на следующее лето и шабаш!

— Вам-то, юнцам, хорошо говорить, — обернулся к нему с некоторой даже злобой Мишин, — вы можете в следующем году за два класса сразу сплавать и ничего не потеряете. А мы? Так будущей весной держали бы экзамен на гардемарина, а если плаванье отменят, то экзамен перенесут на осень.

— Да еще соберется ли экзаменационная комиссия в сентябре, — протянул кто-то, — самое ведь каникулярное время.

— Вы слишком уж пессимист, Мишин, — вступил в разговор юнкер Казнаков, сын начальника штаба Черноморского флота. — Я думаю, что нас всех направят в Таганрог, посадят на какую-нибудь военную шхуну и пустят в Азовское море. Турки туда не сунутся — Керченский пролив перекрыт плавучими, батареями.

Казнакова хотя и не очень любили — уж очень задирал нос, — но выслушали внимательно, его отец по долгу службы, конечно, знал все о практическом плавании и мог поделиться с сыном.

Впрочем, его сообщение не вызвало энтузиазма.

— Два месяца болтаться в этой луже! Да все это озеро за два дня обойти можно. Жуть какая!

— Может, еще и в Сиваш пошлют, — раздался чей-то унылый голос. Все невесело рассмеялись.

— Послушайте, господа, — опять взял слово Мишин. Он был зол: этот самовлюбленный хлыщ, каким он считал Казнакова, завладел вниманием товарищей. — А вдруг все-таки пошлют на суда активной обороны?

— Странный вы человек, Мишин, — сказал Казнаков, — от крайнего пессимизма вы кидаетесь в необузданный оптимизм. Надо, знаете ли, держаться чего-то одного.