- Полагаю, - сказал он, наконец, - мне понятно, о чем вы говорите. Только, как это ни дико, у меня совершенно выпало из памяти, что в своей откровенности с вами я зашел так далеко.

- Наверное, потому, что очень многих посвящали в это?

- Никого не посвящал. Ни единой души с тех пор.

- Значит, я одна знаю?

- Одна на целом свете.

- Я тоже никому не говорила, - с живостью подхватила она. - Никому, никому не рассказывала о вас. - И так на него посмотрела, что он безоговорочно ей поверил. Они обменялись взглядом, не оставлявшим сомнений. - И никому не расскажу.

Горячность ее тона, даже немного чрезмерная, совсем его успокоила: о насмешке нет и речи. И вообще все это было еще неизведанным наслаждением неизведанным до той минуты, пока Мэй Бартрем не оказалась причастной. Если нет привкуса иронии, значит, есть сочувствие, а его-то Марчер и был лишен долгие-долгие годы. И еще он подумал, что нынче уже не мог бы открыться ей, но, пожалуй, может извлечь утонченную радость из той давней случайной исповеди.

- И не рассказывайте, прошу вас. Нам больше никто не нужен.

- Ну, если не нужен вам, мне-то и подавно! - рассмеялась она. Затем спросила: - Значит, вы и теперь чувствуете то же самое?

Интерес ее был подлинный, не признать этого он не мог и принял как некое откровение. Столько лет он считал себя беспросветно одиноким, и вот, подумать только, это неправда! Не одинок и ни секунды не был одиноким с того самого дня, когда они вместе плыли по Неаполитанскому заливу! Одинока была она - так, глядя на нее, чувствовал Марчер, одинока из-за его постыдной неверности. Рассказать о том, о чем рассказал он, - это ведь равнозначно просьбе! И она в своем милосердии эту просьбу исполнила, а он даже не поблагодарил ее хотя бы мысленно, хотя бы ответной памятью сердца, если уж им не случилось снова встретиться! Попросил же он вначале только об одном: не поднимать его на смех.