Мы знали, что в Южном Жеводане около двухсот деревень и селений были «освобождены», или, как тогда говорили, «избавлены» от протестантов, а вернее сказать, эти деревни были стёрты с лица земли, а жители либо уничтожены, либо принуждены силой перейти в католическую веру, и сделано это было столь умело, что у нас вообще не осталось еретиков. Правда, произошло все это полвека назад, а когда тебе шестнадцать, полвека кажется немыслимым сроком!

Рассказывали старики еще и о чуме 1721 года, о появлении в Лангони знаменитого разбойника Мандрена и его шайки, а также о бунтах и волнениях в соседних городках, таких, как Сервьер, Сен-Шели и Мальзие, вызванных тем, что ученикам мастеров и подмастерьям за патент ремесленника и звание мастера установили слишком высокую плату. Но все это было нам известно лишь по рассказам старших...

Недород 1748-1750 годов, напротив, оставил в умах моих сверстников ужасные воспоминания. Я был зачат и рожден в тот страшный период, я был, так сказать, дитя голода. Чтобы раздобыть зерна для сева и дотянуть до нового урожая, мой отец был вынужден продать двух коров (а в то время у него и было-то всего две). Матушка выносила меня, родила и выкормила, хотя и она, и отец, и моя сестренка Жюльена, после моего рождения оторванная от материнской груди, в течение долгих месяцев питались лишь овсяной кашей да травой. Она, моя матушка, превратилась в бледную тень, в тихое, незаметное, слабое, измученное существо и так никогда и не оправилась от потрясения. В те времена, когда начинается моя история, настоящей хозяйкой в доме, хранительницей очага стала моя старшая сестра Жюльена, оставившая матери право молиться и утешать детей, когда те прибегали к ней со своими синяками и обидами.

В 1751 году наше семейство едва-едва окончательно не разорилось и не впало в нищету из-за того, что в наших краях началась эпидемия какой-то болезни, косившей овец и коз.