Под прокурорским взглядом Майи Всеволод замолчал и понурил голову.

– Ты потный слизняк! – вынесла приговор Майя. – Открой мне дверь!

– Да-да, конечно. – Всеволод угодливо распахнул входную дверь. – Ты меня извини, Майя, я ведь тебя…

– Не надо! – перебила Майя. – Пойди домой и сразу прими душ, а то от тебя дурно пахнет! – И ушла от Всеволода навсегда.

Сводная сестра Майи Алина курила американскую сигарету «Кэмел», мелкими глоточками отхлебывала кофе и сочиняла при этом на компьютере очередную критическую статью на актуальную тему «Кино и галлюцинации». Что писала Алина, не понимал никто, но ее охотно печатали. Во-первых, Алина знала всех и вся, считалась модной журналисткой, а во-вторых, стыдно признаться, что не понимаешь написанного. Комната Алины была насквозь прокурена, как московский мужской туалет или лондонский паб.

– Открой форточку! – попросила Майя. – Здесь нечем дышать!

– Я прочла у одного писателя: «От свежего воздуха люди простужаются и умирают, а от затхлого – никогда!» Терпеть не могу проветривать! Ты уходила от Гуннара к этому, к Вячеславу… Менять шило на швайку!

– Он не Вячеслав. Он Всеволод!

– Я и говорю: Мокрых Станислав. Как можно спать с такой фамилией. Фамилия непременно накладывает на человека отпечаток. Мокрых! Ты что, русалка?

Майя знала, что спорить с кинокритиком – занятие абсолютно бессмысленное, и потому не стала возражать, а Алина продолжала вещать, не прекращая при этом насиловать компьютер:

– Вот был такой авиаконструктор Лавочкин. Если б появились пассажирские самолеты «Лавочкин», я бы никогда ими не пользовалась. Лавочки должны не летать, а торчать перед избами. Что ты нашла в этом мокром Всеволоде, отвечай!

– У него необыкновенно ласковые пальцы! – мечтательно произнесла Майя, и это возмутило Алину:

– Чушь! Нельзя влюбляться в пальцы! Пальцами ковыряют в носу! Вот, теперь твой голубой Всеволод Мокрых проник в мою статью!

– Он подлец и трус, – сказала Майя, – но уж никак не голубой!