После долгого зимнего однообразия весеннее изобилие цветов ошеломляет нас и поражает великолепием. Рука помимо воли срывает сначала первый попавшийся цветок, потом тянется к лучшему, а глаз ищет, где растет еще красивее. И вместо маленького букетика из леса мы выносим охапку загубленной красоты. Богатство природы мешает проявиться чувству тревоги за судьбу и подснежников, и сон-травы, и хохлаток, и тех растений, которые зацветают после них.

а девятый день весны, опередив подснежники, зацвела по опушкам лещина. Вытянулись, потолстели и пожелтели, будто напитавшись солнечного света, ее сережки и ждали только ветра, чтобы тот вытряхнул из них пыльцу. Ветра не было, но на ветку села, вспорхнув с земли, небольшая птаха с оранжевыми щеками и шеей, и весь куст мгновенно окутался желтоватым облачком. Не успел золотистый ореол ни осесть, ни отплыть в сторону, как пропела зарянка короткую песенку. Помолчав, повторила еще, и словно прибавилось от незатейливого малинового напева тепла и света у весеннего дня.

Эта короткая песенка была чиста, как вода в лесном ручье, звучна, потому что не было еще других лесных певцов, и немножко грустна, потому что словно замирала к концу. У птицы было задумчивое выражение черных глаз, больших и круглых, и настолько гармонировало оно с минорным напевом, что спой зарянка свою песню чуть быстрее или с соловьиной громкостью, как вмиг исчезло бы все обаяние.

Песня у зарянки проста, но красива. Малиновый свист переходит в звенящую трель, которая замирает неоконченной, словно птица, оборвав ее, затаивает дыхание, чтобы уловить отголосок последнего звука. Но голос ее хотя и чист, слишком слаб, чтобы родить в пустом лесу эхо. После короткого молчания зарянка начинает новую песню, в которой те же самые ноты расставлены в ином порядке. После следующей паузы между стволов разносится еще один напев. При одинаковом общем строе, одной громкости и продолжительности каждая чем-то отличается от уже спетых, но птица все никак не выберет, какая же лучше всех. Не изменяются ни темп, ни тональность, ни продолжительность песенки, но чудится, будто после зарянки повторяет ее невидимый пересмешник, не схвативший верного мотива, но и не нарушивший его музыкального единства.