Неторопливо поднявшись на крыльцо, неизвестный остановился у дверей и долго стоял там, то ли разглядывая что то, то ли не решаясь постучать.

— Кто там? — не вытерпела Мальва, стоявшая босиком, в одной рубашке.

— Я.

— Кто я? Кто?

— Бывший хозяин…

— Что за глупости?!

Гость засмеялся. Мальве вроде бы знаком был этот смех с ноткой этакой беззаботности, вовсе неуместной здесь, под чужими дверями. И все же она никак не могла вспомнить, чей это смех, — может, в этом была повинна ночь, а может, слишком уж давно его слышала.

— Ну, ну, Мальва, будет вам. Свеча догорает…

— Товарищ… Неужто вы?

— Говорю же — бывший хозяин.

И снова смех. Мальва впотьмах не могла от волнения найти задвижку, а отперев, остолбенела в дверях. Это был Соснин, Викентий Мстиславович Соснин, с фонариком, в котором и правда догорала свечка.

— Вы? С этим?

— Какая то женщина несла два, ну и отдала один мне. Грязь, темнота — как раз кстати. Я взял.

— Входите же.

Соснин вошел со своим фонариком, посветил в сенях, улыбнулся. Тем временем Мальва накинула на плечи жакетку, зажгла лампу с прокопченным надбитым стеклом. Соснин извинился, что наследил, снял кожанку, повесил на гвоздь у дверей фуражку. Когда то он сам забил этот гвоздь. Гвоздь еще угодил тогда на кирпич, погнулся, но ничего — держал. «Черт знает что, — подумал Соснин, — сколько всего выветрилось из головы, а вот такие мелочи помнятся. И весло стоит в углу, только потемнело совсем, верно, никто им с тех пор не пользовался».

— Пойду вымою сапоги…

— Ну что вы, что вы, какое мытье! Ставьте вон рядом с моими, пусть стоят. Мои тоже не лучше. Разувайтесь. Тут где то у Клима Ивановича тапки были, никудышные, да все же. Вот, пожалуйста.

Гость разулся, поставил сапоги возле Мальвиных, надел тапки и только тогда упал в кресло.