Все здесь я сравнивал с нашим Вавилоном.

Лопухи, деревья, цвет васильков во ржи, красные маки в пшенице, женщин, мужчин, здешних философов — с бессмертным Фабианом, богов, учителей, сельсоветских исполнителей, одним словом, все одушевленные и неодушевленные предметы: и то, что вставало перед моими глазами воочию, и то, что доводилось от крывать самому, что дома составляло внутреннюю суть Вавилона. Я предчувствовал, что это занятие продлится долго, до тех пор, пока Зеленые Млыны не заполнят мою душу настолько, что там не останется места ни для Фабиана, ни для сына козла Фабиана, этой помеси вавилонской белой масти с буланой, умом — в отца, а чисто вавилонской ветреностью — в мать (сын козла Фабиана родился у козы Чапли, которую еще и теперь можно встретить на самых высоких вавилонских кручах, куда только осенью, перед отправлением в теплые края залетают серые стаи скворцов). В Зеленых Млынах есть козел, только без клички, без имени, без философской мысли в глазах, козел, который практически ничего не добавляет Зеленым Млынам, круглый день валандается без толку, а по ночам, говорят, превращается в черта и пугает лемковских молодичек, когда они расходятся из агрошколы, которую завел здесь вместо ликбеза Федор Журба.

Его, бывшего пастуха, вероятно, тешило, что он знал теперь во сто крат больше хозяек тех коров, которых когда то пас, получая плату до того ничтожную, что увеличение числа голов в стаде почти не выводило его из нужды, а в ней он пребывал еще с тех пор, когда батрачил у Гордыни.

Теперь же именно он, а не те великие свекловоды, на которых держались когда то Зеленые Млыны, учил, как сажать, как выращивать, как ставить рекорды по сахарной свекле, хотя сам за всю свою жизнь не вывез в Журбов ни одного воза собственной свеклы.