Около полудня вся площадь была уже запружена возами в паласах и коврах домашней выработки — у каждого села были свои излюбленные расцветки, но особенно выделялось Прицкое, где открыли когда то секрет чуть ли не иберийского пурпура и откуда нынешние гости прибыли на коврах этого цвета. Меж разноцветных возов расхаживал Фабиан с козленком, торжественный, В бекеше и в шапке, с золотыми очками на носу, исполненный гордости за свой Вавилон. Он любезно препровождал гостей в овин, а точнее, на площадку перед воротами овина, которую по этому случаю очистили от мусора и посыпали красным песочком, привезенным загодя из глинских карьеров. Уже прибыли и «каштеляны», и «черные клобуки», и «золотые мухи» (которые еще недавно звались «дохлыми мухами»), и все малые народы, с которыми Вавилон когда то вел многолетние и неутихающие войны, а ныне жил в мире и согласии. Иные знали друг друга еще по тем войнам, что велись во времена известного вавилонского атамана Журавки, а впоследствии — по ярмаркам, глинским, шаргородским и шпиковским; так они теперь узнавали давних противников, братались, подшучивали над своим прошлым, а заодно и над овином, перед которым толпились, сгорая от нетерпения увидеть, когда же наконец растворятся бальные врата…

«Лемки! — опять расхохотался прибежавший с крыльца Савка Чибис. — Тринадцать звеньевых и трое музыкантов!» «Сколько, сколько?!» — Лукьян побледнел, как полотно, как стена сельсовета (сельсовет для бала побелили снаружи и внутри). Зеленые Млыны тоже поставили рекорд по свекле и теперь привезли показать правительству весь цвет своего колхоза.

«Ай лемки! Ай молодцы, что приехали в великий Вавилон!»— горячо приветствовал их Лукьян с крыльца, явно ободренный тем, что они прибыли не с пустыми руками, а привезли бочку пива на возу («Это для высоких гостей», — подумал он), тогда как другие свекловоды прибывают без всего, возлагая все надежды на Вавилон, чьи «изделия» еще бог знает как оценит Глинск, не говоря уже о гостях из столицы.