За  дверью зашумели.  Послышался подъезжающий грузовик.  Либо  привезли зарплату, либо приехали за нами.

     Мы с Ивановским переглянулись, он подошел к окну.

     Раздались два выстрела, потом еще три.

     - Вот и бандиты! - обрадовался Ивановский. - Все-таки это кино.

     Милиционер бросился к  окну,  растерянно поглядел на меня и кинулся вон из комнаты.

     Мы пошли следом за ним.

     - Чокнутый, - заметил Ивановский. - Сейчас ему всыпят.

     Снова стали стрелять.

     Люди давились в дверях,  вырывались во двор.  Парень в куртке из черной китайки  дергал  за  ручку  заколоченную гвоздями оконную  раму.  Когда  нам удалось выбраться наружу, киногруппы мы не обнаружили.

     Толпа  окружала что-то  лежащее на  земле.  Сквозь  брань  и  проклятья доносились отдельные связные фразы, из которых стало ясно, что бандиты убили шофера, охранника и нашего несчастного милиционера.

     Убитых перенесли в здание. Тогда я увидел, что они мертвые.

     Надо было что-то предпринимать.  "Два пацана", - вспомнил я его слова о детях. И не мог поверить, что все произошло взаправду.

     По откосу террикона ползла вверх груженная породой вагонетка. Вертелось колесо на главном подъеме.

     Социолог  Михаил  Устинов  и  инженер  Анатолий  Ивановский  пробрались оврагом вдоль пенистого потока шахтных вод, воняющих тухлыми яйцами, и вышли к трамвайной линии.

     Они  с  трудом узнавали город.  Трамвай проезжал мимо полей,  огородов, каких-то   хуторков.   Показался   полуразрушенный  четырехэтажный   дом   с обгоревшими стенами.  Из  проулка выехал  грузовик с  людьми в  серо-зеленых мундирах,  возле кабины за дощатой перегородкой стояли автоматчики.  Похоже, везли пленных. У них в глазах была тоска.

     Трамвай  повернул,  качнулся.  Завизжал и  забился  поросенок в  мешке; молодица лет двадцати пяти,  в  мужском пиджаке,  держала мешок между полных ног, обутых в матерчатые тапки.