Горный директор второго ранга,  молодой парень с двумя рядами орденских колодок на кителе, косился на нее.

     От  передней площадки брел по  вагону слепой мужчина и  пел  берущим за сердце голосом:  "Бьется в  тесной печурке огонь..." Он держал в руке старую военную фуражку.  Пассажиры бросали ему  монеты.  Горный директор дал рубль. Молодица отвернулась, насупилась.

     - Друг, - сказал Устинов, взяв слепого за локоть. - Чем тебе помочь?

     - Где  воевал?  -  вскинул голову  слепой,  напряженно двигая  белесыми бельмами.

     - Юго-Западный фронт, - ответил Устинов, помолчав.

     Он  вспомнил,  что  на  Юго-Западном в  начале войны  воевал его  отец.

Ивановский толкнул его и постучал пальцем себе по лбу.

     - Будь здоров, товарищ, - сказал слепой. - Видишь, как оно...

     Трамвай остановился.  Он  нашарил поручень и  стал  выходить,  чутко  и настороженно вслушиваясь в уличный шум.

     - Где живешь? - крикнул Устинов.

     - На Грушовке.

     Устинов посмотрел ему вслед, не зная, что делать.

     - Ты бы ни с кем не связывался, - сердито произнес Ивановский. - Кто ты такой?  Забыл?  Надо найти какой-нибудь выход и  ни  с  кем не  связываться! Социологов в сорок девятом году не было.

     Трамвай   тронулся,   пассажиры  заговорили  об   инвалидах,   молодица оправдывалась, что у нее нету денег, вот едет на базар продавать порося. "На Грушовке",  - повторил про себя Устинов. Он припомнил, как однажды в детстве ему  показали  полуразвалившуюся саманную мазанку  возле  балки,  в  которой когда-то скрывались бандиты,  совершавшие налеты на шахтные кассы.  И  снова как будто увидел запрокинутые головы убитых шофера, охранника и милиционера.

     Пройдет десяток лет,  и  к  шестидесятым годам  жизнь умчится далеко от послевоенной