поры.  Но сейчас трудно было поверить, что он видит одноэтажные домики  Дальнего поселка,  едет  на  трамвае  по  центральной улице,  слышит разговоры о калеках.  Через несколько лет трамвайную линию перенесут отсюда, сметут домишки,  забудут,  почему поселок назывался Дальним,  хотя находился рядом с главной площадью,  забудут многое, как ненужный хлам, но потом вдруг потянутся к  нему.  В  душе Устинова что-то повернулось.  Он увидел родное в этих бедно одетых людях, в этих простодушных домиках, в этих руинах, обшитых строительными лесами.

     Оставив Ивановского на улице, Устинов зашел в горком партии.

     Постовой милиционер задержал его.  Никаких документов не было.  Устинов сказал:

     - Я с шахты. Был налет на кассу. Мне срочно к секретарю!

     То  же  самое  он  повторил в  приемной.  Вышел  секретарь.  Невысокий, суровый, с тяжелым взглядом.

     - Как вас зовут? - спросил Устинов.

     - Пшеничный Владимир Григорьевич. Слушаю вас.

     - Я - Устинов Михаил Кириллович, социолог из Москвы.

     - Слушаю вас, Михаил Кириллович.

     Наверное,   он  не  понял.  Он  не  мог  нормально  воспринимать  слово "социолог", он должен был проявить либо враждебность, либо любопытство.

     - Я хочу поговорить сглазу на глаз, - сказал Устинов.

     Пшеничный жестом пригласил в  кабинет и  закрыл за  Устиновым массивную дверь.

     Как нужно было сказать, чтобы человек в сорок девятом году поверил, что перед ним представитель будущего поколения?

     Устинов решил  идти  напролом.  Пшеничный усмехнулся:  он  ценил шутки. Значит,  Устинов шел  с  другом в  районе планетария,  а  возле старой шахты снимали кинофильм в стиле ретро?

     - Именно так,  - подтвердил Устинов. - Бандиты, по-моему, скрываются на Грушовке. Дом возле балки. Позвоните в милицию, пусть проверят.

     - Откуда ты знаешь?

     - В детстве рассказывали. Пожалуйста, звоните!