— Сердцебиение, — говорила она. — У вас его не бывало, мадам де Морней?Например, еще в Наварре, когда у вас вышли неприятности с консисторией из-заваших прекрасных волос?

Голова Шарлотты Арбалест была покрыта чепцом; он доходил почти до самыхглаз, изливавших блеск и не ведавших робости. Добродетельная жена протестантаМорнея спокойно подтвердила:

— Меня обвинили в нескромности, потому что я носила поддельные локоны, ипастор не допустил меня к причастию и даже господину де Морнею отказал в нем.Хотя прошло столько лет, сердце у меня по сию пору не может оправиться от техволнений.

— Вот как несправедлива бывает к нам наша церковь, — поспешила убедить себяпринцесса. — Ведь вы же во имя нашей религии обрекли себя на изгнание и нищетупосле того, как спаслись от Варфоломеевской ночи. Все мы, ожидающие здесьпослов, были прежде либо узниками, либо изгнанниками во имя веры: вы сами сгосподином Морнеем, король — мой брат, и я также.

— И вы также, — повторила Шарлотта; ее ясный взгляд лился прямо в глазаКатрин, которая дрожала от смущения. Что бы я ни говорила, эта женщина видитменя насквозь, поняла она.

— Наперекор пасторам, вы еще долго носили рыжеватые локоны, — настаивалабедняжка Екатерина. — И вы были правы, скажу я. Как же так? Спервапреследования, изгнание, а когда, наконец, вы воротились на родину, вашу жертвуне принимают. Из-за чего же — из-за локонов.

— Нет, я была неправа, — созналась жена протестанта. — Я проявиланескромность. — Тем самым она хоть и выдавала собственную слабость, но, всущности, напоминала принцессе о ней самой и ее куда более тяжком прегрешении.На это она намекнула вполне ясно. — Нескромность моя была не только оправданна:она была предумышленна и противостояла любым угрозам. Однако же благодатьснизошла на меня в молитве, я отринула то, что было греховно. С той поры яскромно ношу чепец.