Агриппа д’Обинье и дю Барта, два гуманиста, носившие на теле много шрамов отстарых и новых битв, торопливо переговаривались, меж тем как посол медленноприближался к королю. Господин Мочениго, родственник дожа и сам весьмапреклонных лет. Он участвовал в знаменитом сражении при Лепанто, когда была одержана победа на море над турками. Теперь жеобучает латинскому языку в Падуе, отсюда знает его христианский мир.

— Какая великая честь! — торжествовал поэт Агриппа. — Господин Мочениговоздает хвалу нашему королю! А я от радости мог бы в стихах описать битву приЛепанто, словно сам был очевидцем!

— Опиши лучше нашу ближайшую битву, — мрачным тоном потребовал долговязый дюБарта. «Я же тогда умолкну навеки», — сказал он про себя своему вещемусердцу.

Король теперь уже вновь надел шляпу с пером и загнутым полем. Не затененныеею глаза его широко раскрыты, чтобы ничего не упустить. Однако он кажетсявзволнованным, и даже слезы, пожалуй, готовы выступить у него на глазах,возможно, он потому так широко и раскрывает их, веки его неподвижны, и весь онзастыл в неподвижности. В знак приветствия посол склонил голову на грудь.Потом поднял, откинул ее, и тут только всем стало видно его лицо. Всем сталовидно, что один глаз у него закрыт и пересечен красным шрамом.

Он заговорил, латинская речь его звучала удивительно стройно, плавно, нотвердо. Двору представился мрамор. И тут же стало ясно, какое это лицо, —резкие черты, острый нос, опущенные углы рта, все как на бюстах Данте, лицостарого мудреца. Придворным далеко не каждое слово было понятно, на знакомомязыке говорили чуждые уста. Но по этому лицу чувствовалось, что королю ихоказан великий почет: его сравнивали с римскими полководцами и находилидостойным их.

Генрих, единственный из всех, понимает каждое слово, и не только в прямом