От этого ему стало душно, и глаза он раскрыл еще шире. Гость, нежданновысказавший ему истину, сам со вниманием, — тут только со вниманием, —вгляделся в его лицо — нашел, что оно худощавее всех остальных, — и как раз этахудоба свидетельствовала о рвении и самоотречении, каких посол не ожидал найтиздесь. Он прервал речь, он сложил руки.
Когда он заговорил вновь, голос его звучал глухо, уже не плавно и твердо;сказал он еще немного слов, и главное из них было «любовь».
— И если имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять,а не имею любви…
Евангелие вместо Цезаря; это не было предусмотрено, это всех поразило, абольше других самого оратора, который на том закончил. Тогда и Генрих поступилнепредвиденно. Он не протянул послу руку, как было условлено заранее, чтобыпосол с его помощью поднялся на площадку: он сам спрыгнул вниз, обхватил его,обнял и расцеловал в обе щеки. Двор видел это и шумно выразил своеудовольствие. Дети на серебряном корабле видели это, восседающая на тронеженщина в золотых одеждах видела это — и так как она была дочерью одного изрыбаков в заплатанном платье, то позабыла всякую величавость и захлопала владоши. Захлопали в ладоши воинственные склавоны, и рыбаки, и оба седобородыхвоеначальника.
Генрих огляделся и весело рассмеялся — хотя в тот же миг неведомый трепетпробежал у него по плечам. Не такой, когда за спиной у тебя убийца, нет, на сейраз то было веяние крыл. Тебя касается слава, — впервые, когда тебе уже подсорок. Тебя касается великая всемирная слава. На вид она точно сказкаполуденных стран и вот-вот отлетит и заставляет содрогаться от тайноготрепета.