— Если бы разница была только в этом! Морней, после той моей победы, радикоторой венецианцы едут сюда, я осадил Париж и ушел ни с чем. Разве венецианцыэтого не знают?

— До Венеции далеко, и они уже были в пути.

— Они могли воротиться. Ведь они люди умные. Им ли не понять, что значит,когда королю приходится осаждать собственную столицу, и притом тщетно.Поубивал, пограбил — и ушел, заглянув с колокольни в город и испугавшиськакого-то монаха.

— Превратности военной удачи, сир.

— Так мы это объясняем. Но что это на самом деле? В то время как я охранялодни ворота, Майенн вступил в другие. Переправился через мост, который по моемуприказу должны были снести, но не снесли. Вот что такое военная удача. У меняесть подозрение: когда побеждаю я, о ней можно сказать то же самое.

— Дело рук человеческих, сир.

— Все равно, есть же полководцы… — Генрих осекся, он вспомнил полководца поимени Парма, как гласит молва о егомастерстве, тот не полагался на военную удачу и не отговаривался тем, что вседело рук человеческих. — Морней! — воскликнул Генрих и встряхнул своегосоветчика. — Ответь мне! Могу я побеждать? Мое призвание — спасти этокоролевство; но спокойнее был мой дух, когда никто еще не ехал сюда воздаватьмне почести прежде времени.

— Венеции угодно считать, что вы победили, сир. Она не вернула бы своихпослов, даже если бы ваше войско пришло в полное расстройство.

Генрих сказал:

— Итак, мне дано познать, что слава — одно недоразумение. Я заслужил ее, анагражден ею все-таки незаслуженно.

И тут же выражение лица его изменилось, он повернулся на каблуках и весьмаигриво принял тех господ, что как раз входили к нему. То были лучшие егосподвижники, нарядившиеся в новое платье.

— Молодец, де Ла Ну! — вскричал Генрих. — Рука железная, а переплыл реку!Молодец, Рони! На вас драгоценности из хорошего дома, хоть и не из вашегособственного, а уж сколько денег нашли и забрали вы в парижских предместьях!Не сделать ли мне вас своим министром финансов, вместо толстяка д’О?