Он огляделся, ему показалось, что они мало смеются.

— Ничего я так не боюсь, как людей невеселых. Это люди неверные.

Те молчали. Он по очереди всматривался в каждого, пока не угадал всего. Тутему кивнул его верный д’Обинье, сперва товарищ по плену, затем боевой соратник,неизменно смелый, неизменно праведный и в стихах и в делах. Этот испытанныйдруг кивнул и сказал:

— Сир! Так и есть. Насквозь промокший гонец прибыл, как раз когда мы ужеприоделись для приема.

Страх охватил Генриха. Он дал ему утихнуть. Только вполне овладев голосом,он весело ответил старому другу:

— Что поделаешь, Агриппа, военная удача переменчива. Послы воротились. Ноони еще передумают, ибо скоро я дам новое сражение.

За дверьми послышался сильный шум. Они распахнулись; между двух стражейпоявился, запыхавшись, не в силах вымолвить ни слова, насквозь промокший гонец.Его усадили и дали ему напиться.

— Это уже другой, — заметил Агриппа д’Обинье.

Наконец тот заговорил:

— Через полчаса послы будут здесь.

Генрих как услышал — схватился за сердце.

— Теперь я заставлю их ждать до завтра. — И вслед за тем поспешноудалился.

За ночь свершилось чудо, и ноябрь превратился в май. С юга повеял теплыйветер, разогнал все тучи, небо простерлось светло и широко над парком Турскогозамка, над рекой, медленно и вольно протекавшей вдоль полей, посредикоролевства. Стройные березы стояли почти оголенные; из замка видно было, какпричаливают корабли, на которых переправлялись послы. Их поселили в загородныхдомах на том берегу. У окон первого этажа, вровень с землей, расположился двор,кавалеры и дамы, разряженные так богато, как только могли или считалиподобающим. Роклор оказался всех изящней. У Агриппы были самые большие перья,Фронтенак соревновался с Рони. У последнего на шляпе и воротнике было больше