Тарасов не зря ушел". Мартиновна плакала в голос: "Тарасов в тракторе зародился. Он и спит в нем. И сын - весь в него. А у нас? Сейчас ли в колхозе не жить?! Бери чего хочешь, никто слова не скажет. Хоть сено, хоть зерно. Огрузись..." - "Потому и надо уходить, через год-другой все растянут". Неожиданно его поддержала Раиса, сказав: "Он - мужик. Он - в силах". Мартиновна сдалась. Дочери в ту пору пришло время рожать. Как спорить с ней? Тем более с глазу на глаз сказала Раиса матери: "Либо ты не видишь? Он попивать начал. Нудится. Пускай к делу прислоняется. Сладит он".

Написал заявление. Бумаги ездили оформлять Костя с Мартиновной. Где нужно, Мартиновна кулаком себя в грудь стучала: "Два ордена! Почетный колхозник! Имею право!" И Костя не промах был: подмазать умел, с людьми разговаривать. Он и прежде, надо ли огород вспахать, сено привезти, обычно говорил: "Организуем. Готовьте горючее".

Но одно дело - погреб выкопать, тележку зерна привезти, другое - триста гектаров земли, кус немалый Челядины выхватили.

На хуторе, когда узнали, головами качали да посмеивались: "Бабка Макуня будет пахать". Колхозный бригадир Чапурин - он по соседству жил - спросил Костю напрямую:

- Зачем берешь землю? Людей баламутить?

- Попытаем, - спокойно ответил Костя.

- Чего пытать? Ты же в земле ни бум-бум. Лишь червяков копаешь для рыболовства.

- А я у добрых людей совета спрошу, - так же спокойно ответил Костя. - У тебя, например. Ты ведь подскажешь, когда пахать да когда сеять, - и, помолчав, добавил: - А кто на хуторе может? Турчок? Шаляпин? Сытилин? Ванька Махно? - считал он хуторских пьяниц. - Ну, кто?

Чапурин вдруг понял, что нечем ему ответить. Давняя то была беда. И он досадливо рукой махнул, смяв разговор. А у себя дома бурчал: "Землероб... В тракторе сроду не сидел..." На что жена его, Лелька, ответила сразу: "А он в него и не сядет, в трактор. Либо у нас пьяниц мало? Они всей бригадой колхозную землю бросят, а ему будут пахать за поллитру".