- Коммерческая тайна, - усмехнулся Костя.

Поле, на которое навоз свезли, отпаровав, засеяли озимой пшеницей. И следующим летом, в июле, стоял возле него Чапурин и глядел.

В солнечном полудне лежало пшеничное поле червонным золотым слитком колос к колосу, не войти в него. А через ложбину - колхозное, жиденькое, словно клеваное, в зеленых островах вьюнка, в седых - осота.

Тогда и прикинул Чапурин вслух:

- Пятьдесят центнеров... Элита... По семьдесят тысяч... Не меньше семидесяти миллионов. Вот тебе и Костя.

В ту пору не было никого рядом. Но словно ветер слова его разнес.

То один, то другой приставал:

- Забогатели? Семьдесят миллионов. Куда же девать будете?

- Плетите... - отмахивалась Мартиновна.

- А ты не боишься? - шепотом спросила ее хуторская ворожея Солонечиха. Жизни решат.

- Столько и не пропьешь... - посочувствовал вечно хмельной Шаляпин.

Партийная Макарьевна при встрече сказала строго:

- Коммунисты все одно победят. Сибирь просторная, - предупреждала она. Гляди не загреми на старости лет.

И что-то тронулось в душе. Мартиновна была бабой большой, тяжелой, пожившей. Но и мшистый камень-валун, коли его бить и бить, не сразу, а треснет.

В земельные дела Мартиновна прежде не лезла. Теперь пришлось. При дочери за ужином завела она разговор:

- В била забили: миллионы да миллионы... Волочат молву. Взаправду, что ль, за пшеницу хорошо заплатили?

Против ожидания зять ничего не скрыл.

- Цена хорошая. Но у нас и пшеничка... - гордясь, сказал он. - Клейковина высокая. Пятьдесят миллионов уже перечислили. Остальные - обещают. А чего? спросил он. - Взаймы просят?

- Да нет... Думала, может, напраслину кидают... - проговорила Мартиновна и смолкла.

Если прежде она верила и не верила, то теперь ее словно жаром осыпало, перехватило дух. А немного в память войдя и вздохнув свободней, она с ходу решила:

- Презир надо денежкам дать.