– Не знаю…

– Я, – говорит он, – знаю.

– Можно личный вопрос?

– Всегда! Не обинуясь!

– А вам не страшно?

– Мне?

Впервые с момента встречи на веснушчатом лице возникает подобие расслабленной улыбки. – Значит, ошиблась девушка. На самом деле, вы тот самый двухметровый викинг, а я… даже не знаю. Мышка с мокрым хвостиком.

– Ей тоже было страшно, героине этих книжек, – всучивая магазинный пластиковый мешок с учебным материалом, который она покорно впихивает в сумку, где он видит сверху, на купленных в Нью-Йорке книгах и журналах совершенно не по делу, черное, фривольное, пляжное платье и тапки на сыромятных ремешках; предлагая вернуть деньги, говоря «тогда спасибо, будет, что читать в полете», но он прерывает:

– В высшем смысле, ничего особенного. Просто урок, как делать ужасы ужасней. Недосказанность, Айрин.

– Йес, сэр. Будем недосказывать.

– Точно так же и с эротикой, которая у вас, простите за прямоту, отсутствует… Недоговоренность.

– Йес, сэр, йес. Что еще?

– Неадекватность. Но это у нас есть. Могли бы объединиться под общим знаменем. Трэнд запустить, а то и моду. Глобальную. Поскольку мировой пожар в крови. Товарищи в тюрьмах. В застенках холодных.

Недоуменный взгляд:

– Я вам не следую?

– И не следует мне следовать, ибо заносит. Зацикливает, Айрин. Брежу вслух.

Пекло стало просто адским – но, возможно, только по контрасту с магазинным эр-кондишн.

На светофоре вспыхивают цифры, сразу начиная убывать.

Они спешат пересечь.

В тени невыносимо тоже. Она бросает взгляд на часы. По другую сторону улицы архитектура такая же, как и по эту, где лицом к лицу не разглядишь. Тридцатые годы. Тоталитарно выглядят и здесь, где «это невозможно». Как сказал их классик Синклер, и безразлично, какой из них. Такой тогда был стиль. Глобальный – что в Москве, что в Берлине.

Странно увидеть церковь, высокую и узкую, промеж гнетущих бастионов.