Она останавливается посреди тротуара – высокая и элегантная в своем костюме унисекс. Похожая на голливудскую актрису, имя которой всегда он забывает. Взгляд, брошенный на сумку, полон сомнения, которое понятно. С этакой пумой багаж уж слишком военно-полевой.

– Айрин, я вас жду. Удачи.

– Боюсь, что может оказаться долго.

– Главное, пописали.

С восходящей интонацией:

– Простите?

– Не дольше рабочего дня, надеюсь.

– Очень надеюсь, что.

– Тогда гуд лак.

Глядя вослед, политкорректно на жопу глаз не опуская, как автор фронтально отражается в дверях, как смыкается за ним наклеенная горизонтальная полоска, сине-бело-красная, чтобы не врезаться, как ему навстречу из-за коричнево-красной, махогонной стойки поднимается баскетбольного роста пожилой привратник, полная зубов улыбка под тонкими усиками из другой эпохи, которая представляется более сердечной, но это так всегда, на самом деле же иллюзия, ибо довлеет дневи злоба его…

А если, действительно, безумие?

Опуская сумку на тротуар, берясь для опоры за счетчик парковки. Над покинутым перекрестком воздух дрожит, искажая четкость восприятия. Какой для меня в этом интерес? Затягиваясь, поднимает голову, закатывает глаза, чтобы прочувствовать грузность громады, в которой исчез потенциальный автор.

Которому есть, о чем поведать миру.

Вот, в чем все дело. Ничего подобного с ним не произошло. Если ему и было о чем в этой жизни рассказать, шанс свой пропустил. Нет, рассказал, конечно. Так, кое-что. Взрыва не вызвав. Не Солженицын. Рядовой войны, к тому же не горячей. После победы в которой отброшен, как все прочие – невыдающиеся. Нет, морская пехота нам не мозжила пальцы, хватающиеся за последний вертолет в Сайгоне. С нашей помощью, в конце концов, на этот раз они не проиграли. Нельзя сказать и то, что победитель ничего не получил, в конечном счете, оказавшись здесь.