Должно быть, так выглядит вход в Эдем. Когда уже все позади… Тюльпаны, хризантемы, гвоздики, георгины, какие-то анютины глазки, ромашки в полметра вышиной. Орхидеи, мать твою! Они наверняка запрятаны здесь. И многое другое — мне не дано постигнуть всего совершенства.

Никогда.

Я теряюсь перед оранжерейным роскошеством, утираюсь этим плевком… Так ярко! Небесный свет не для моих глаз.

Смотрю, замерев на пороге. Всему этому не места на земле. Так не бывает.

Так не бывает, — утешаю я себя… Они бумажные, эти разнокалиберные цветочки. Им нипочем мороз… Стою минуту, две, три — и все не хочу поверить, что они выросли сами… Среди зимы.

— Ну как? — спрашивает Емеля, с внезапной гордостью.

— Да, — мстительно соглашаюсь я, под журчание невидимой родниковой воды, — такое в страшном сне не приснится.

Выразил все-таки свое состояние. В словах.

— Где, где? — не понимает он.

— Когда хорошего слишком много, это тоже не хорошо, — в растерянности какой-то, поясняю я.

Но он не понимает:

— Посмотрел? — ревниво спрашивает он.

— Ухожу, — соглашаюсь я.

Рядом со мной — плетеная корзинка. Стоит на разложенной аккуратно газете. Разукрашена извивами, кубиками, полосками, орнаментом. Она — нежна и воздушна… Из нее торчат садовые ножницы. По-научному: секатор… Это непорядок.

— Ну, удружил, — хлопаю я по плечу Емелю. — Спасибо тебе, младший сержант.

Поворачиваюсь спиной к неземному изобилию. И думаю:

А если он, вдруг, умнее меня, и всех остальных, и ему не нужен дембельский календарь?.. Что тогда?

Получался другой коленкор, — нападение на часового… Это — совсем другой коленкор.

Это — Дело…

— Я все напишу, — угрюмо винюсь я, — если прикажете.

— Возможно, возможно, — тянет замполит. — Хорошенькие заявленьица…

Они переглядываются. Оно бы, может быть, и неплохо: нападение, — это сейчас модно, но вот вопросец: кто посмел?..