Меня не пугали их кошмары, я выслушивал их с любопытством. Мне их страхи казалась ненастоящими, бутафорскими, раскрашенными по папье-маше черной гуашью.

— Это когда — все чужие, — прошептала на ухо Люда.

Ее рука давно лежала в моей. Но ее слабых пальцев уже не хватало мне.

Да, у них было страшно, но меня тянуло туда. Казалось, что там еще есть нечто, про что они не говорят, но что есть обязательно. Ради чего все это происходит, то, что происходит вообще.

— Тогда же откуда все это, — повел я рукой, — Выпивка и закуски?

— Нужно уметь устраиваться, — рассмеялись они. — Кто умеет устраиваться, у того все есть.

Тогда этим ребятам хорошо будет скоро, на моем месте, я знаю. Если ничего не изменилось за два года, пока я не был дома. Кроме цены на картошку.

Я сидел перед ними героем, в плащ-палатке и в шапке, надвинутой на глаза, с автоматом на коленях, поджав под себя ноги в сапогах — я желал оставаться им. Высшим существом. Меня тешила как-то такая ложь.

— Хочешь, мы тебя пристроим на Витькино место? — спросил парень с гитарой. — Экспедитором… Или на мое — жестянщиком по машинам. Когда ты дембельнешься, меня как раз призовут.

Идея всем понравилась, девушки принялись уговаривать меня, и я не заставил себя долго упрашивать.

— Заметано, — сказали ребята, — по этому поводу нужно выпить.

— Но я не знаю тонкостей, — сказал я снисходительно.

— Научим! — воскликнули они. — Дело не хитрое. По стольнику в день обещаем. Нормально?

— Нормально, — с готовностью согласился, я. Хотя и не знал, нормально это или нормально больше? Я ничего не знал о гражданской жизни.

Загремели бутылки в рюкзаке, хлынула в стаканы струя красного вина. Оно принялось отсвечивать в желтизне костра кровью. И я понял: страшно хочу полюбить кого-нибудь из них. Но не могу.

— Для храбрости, — прошептала мне на ухо Люда.