Голос его добродушен, даже ласков. Он говорит со мной, как с долгожданным приятелем.

— Как вы можете, — пробую возмутиться я, — я же при исполнении.

Мне терять нечего. Все что можно потерять, я уже потерял. Одним махом.

— Вот-вот, — говорит он, соглашаясь со мной, — вот именно, что при исполнении… Закуривай, — говорит он мне и кивает на пачку сигарет.

Это «Столичные», из офицерского ларька. У нас, в солдатском, таких не бывает.

— Не положено, — говорю я. — Я — на посту.

Он коротко хихикает:

— Бери, раз дают.

Протягиваю руку и вытаскиваю одну сигарету. Спички у меня есть. Да и сигареты, по правде говоря, тоже. Но раз угощает.

Уже понял: он окончательно махнул на меня рукой, и не таит на меня зла. Мой капитан, — он нравится мне.

Мы курим. Никому еще, на моей памяти, капитан не протягивал пачку с сигаретами, не приглашал покурить с собой. И мне — никогда.

Странно, но я не забывал, что в углу палатки, стоит только протянуть руку, лежит прохладная тяжелая бутылка, которую в любой момент можно открыть.

Подо мной копошилось что-то потное и скользкое. Оно обнимало меня, и я подумал: за что Кто-то так наказал меня?

— Ты любишь меня? — услышал я простуженный голос. — Я нравлюсь тебе?

— Конечно… — согласился я. — Если я когда-нибудь стану подпольщиком, моя партийная кличка будет «Витек»… Слово даю. Мне понравилось.

— Извини, — сказала Люда, — я поклялась ждать его.

— Ты не нарушила слово, — сказал я как-то торжественно. — По этому поводу нужно выпить.

— Не хочу, — сказала она, — мне и так хорошо. Три месяца никому не давала.

Она мне «дала», понял я… А что же я еще хотел от нее? На что надеялся?

Я отыскал наощупь бутылку. Пробка была плотной, облегала ее, храня драгоценную жидкость. Попробовал сковырнуть ее пальцами, у меня не получилось. Тогда впился в нее зубами. Грыз ее, раздирая пластмассу, урчал от вожделения, впивался в пробку, — она не сопротивлялась долго.