— Кто это? — спросил я.

— Тир настроен на меня, на какие-то мои биотоки… Почему ты не стреляешь, — прохрипел он. — Или ты не видишь, что хотят они сделать с тобой. С тобой, и твоими стариками-родителями, с твоими друзьями, твоей девушкой, хранящей для тебя невинность, с детьми, которые играют в песочницах, с розовощекими детишками?! Почему не стреляешь?!

— Патроны… — сказал я испуганно. Я вспомнил вдруг, у меня нет патронов, пост у меня сторожевой, мне не положено патронов.

— Штыком, штыком, — прохрипел капитан, закидывая руку за пояс, где на боку у него висел кобур пистолета.

— Да!!! — заорал я, скидывая автомат.

Я умею скидывать автомат, мы когда-то в молодости в караулках, от нечего делать, хорошо изучили это упражнение. Достаточно одного движения правой руки, резкого удара по прикладу, — автомат спадает с плеча, на ходу переворачиваясь — и вот, он в моих руках, изготовленный к стрельбе, и штыковому бою.

Стою, крутя отчаянно головой.

— Коли! — кричат капитан.

У него в руках — пистолет. Он выбрасывает руку, — огнем раздирает воздух! Свист рикошетящей пули! Еще! Еще!

— Коли! — кричит он мне.

Но на меня напал стопор, — я ненавижу чудовищ, я — не-на-ви-жу! Ненависть переполняет. Клокочет.

Знаю отныне, что такое погибнуть за свой народ. Ничего не бывает на свете слаще и почетней. Ничего в жизни я не сделаю беззаветней, чем это!..

Но что-то сопротивляется во мне, я вижу: пули капитана отскакивают от прозрачных стен саркофагов, визжат, затихая вдали. Стою растерянно с автоматом, изготовленным для штыкового боя.

— Коли! — кричит он мне приказ.

— Не знаю, — говорю я.

Неожиданно для себя.

Я давно уехал из дома, и правильно сказал Гафрутдинов: там теперь все по-другому. Наверное.

Я помню, как было тогда.

Нас привезли на вокзал и рассадили по вагонам, — услышав под ногами стук колес, я подумал: вот и прошла моя жизнь.