Тут вошли взрослые. Отец долговязого сказал сыну:

-- Иди спать, Славка, не путайся под ногами.

Когда остались мы одни, я вдруг обнаружил, что свет-то -- с потолка!.. Под потолком висела на шнуре стеклянная лампочка, похожая на огурец, а внутри лампочки -- светлая паутинка. Я даже вскрикнул:

-- Гляньте-ка!..

-- Ну что? Электричество. Ты, Ванька, поменьше теперь ори -- не дома.

Тут вступилась мама:

-- Парнишке теперь и слова нельзя сказать?

-- Да говори он сколько влезет -- потихоньку. Чего заполошничать-то.

Они еще поговорили в таком духе -- частенько так разго-варивали.

-- Завез, да еще недовольный...

-- Ну и давай теперь на каждом шагу: "Гляди-ка! Смотри-ка!" Смеяться ведь начнут.

-- Ну и не одергивай каждый раз парнишку!

-- Погоди, сядет он тебе на шею, если так будешь...

А как, интересно? Самого отец чуть не до смерти зашиб на покосе за то, что он, мальчишкой, побоялся распутать и обратать шкодливую кобылу -лягалась... Сам же нет-нет да вспомнит про это и обижается на своего отца. Его тогда, ма-ленького-то, насилу откачала мать, бабушка наша неродная. А на шею я никому не сяду, не надо этого бояться.

Мы легли спать.

Долго мне не спалось. Худо было на душе. За стеной гром-ко, с присвистом храпел хозяин, чуждо гудели под окнами провода, проходили по улице -- группами -- молодые парни и девки, громко разговаривали, смеялись. Почему-то вспом-нилось, как родной наш дедушка, когда выпьет медовухи, всякий раз спрашивает меня:

-- Ванька, какое самое длинное слово на свете?

Я давно знаю, какое, а чтоб еще раз услышать, как он вы-говаривает это слово, хитрю:

-- Не знаю, деда.

-- А-а!.. -- И начинает: -- Интре... интренацал... -- И по-том только одолевает: -- Ин-тер-на-ци-о-нал! Мы покатыва-емся со смеху -- мама, я и Таля.