Коридор. Вернее, что-то типа маленького холла, перед дверью Алексея. В холле Зоя и Мать. Мать от толчка упала — села на пол. Уже встает… В холл выходят два прохода. В одном, взявшись за руки, стоят дети. Они, как два ангелочка, в длинных ночных рубашках. На их лицах ничего, кроме жадного детского любопытства, некого азартного чувства… Готовности познавать мир во всех его проявлениях.

В другом проходе — Старуха… Она уже оклемалась. И стоит — в одной руке у нее веник, в другой — совок… Ни ее фигура, ни лицо ничего не выражают.

Мать поднимается, отряхивает платье сзади. Не обращая на Зою внимания… Та сначала настороженно, а потом с облегчением улыбается.

— Ну вот, дорогуша, мы и разобрались, — говорит Зоя. — Забирай своего придурка… Если хочешь.

Мать среди медленности своих движений, признавшей поражение женщины, вдруг резко, по-мужски профессионально, сильно бьет Зою в лицо. Это какой-то хук или еще что, хорошо поставленный удар. Это не толчок, поэтому Зоя остается на ногах, но оглушена. Мать бьет ее еще и еще… Потом бьет ее в живот — Зоя падает.

Все это молча.

Зоя лежит… Мать начинает бить ее ногами, обутыми в тапочки. Один тапочек слетает с ноги и, высоко подпрыгнув, шлепается на пол.

— Здорово! — соглашается Паша.

— Маме здорово достанется, — говорит Алина. Не отрывая взгляда от сцены. Она лишь констатирует факт. Ни жестокости, ни жалости и в помине в ней нет.

Мать бьет Зою ногами. Пятками… Удары не сильные, но в них остервенение, сродни женской истерике.

Алексей на постели. Он по-прежнему сидит в той же позе, и не видит, что происходит в коридоре. По-прежнему — кома… Но это странная кома. Все происходящее в холле как бы впитывается в него. Он — как антенна, до последней капли принимает в себя все, что происходит там…