— Не знаю… Я все хотел спросить: где его мать? Если ты захочешь ответить.

Виктор поворачивается к нему и, после небольшой паузы, серьезно отвечает:

— Погибла в перестрелке… Умерла среди полноты жизни. Э-э-эх!.. В красивой рубашоночке, молоденький такой!.. Да что ты понимаешь в этом, — у тебя холодная кровь.

Виктор говорит эти слова необидно, просто констатируя факт — на него невозможно обидеться. Да Алексей и не умеет обижаться.

— Она была симпатичная?

Виктор сообщает ему, как тайну, немного понизив голос:

— У меня все бабы Нифертити. Как эти конфетки. Одна другой лучше… Давай, дернем. За упокой их душ.

Он прячет пистолет в карман, — не разворачивая фольги, срезает ножом пробку у бутылки и наливает в чайные чашки.

— Хочешь пропишу лекарство, у тебя мигом пройдут все болячки?.. Тебе нужно убить кого-нибудь из них, из тех, кого ты боишься.

— Из кого?

— Из людей, кого же еще… Но ты не сможешь, к сожалению…

Виктор смотрит на Алексея оценивающе и с сомнением.

— Ты не можешь ненавидеть. А без этого нельзя… Без этого безнравственно. Понимаешь? Этот философский термин?

Он ставит чашку на стол, тянется к Алексею и тихонько бьет его по щеке. Как мамаша-львица трогает своих детей… ударил по одной, подождал секунду, так же беззлобно ударил по второй.

— Что, не нравиться?.. Что губки надул?.. Ты двинь меня, не бойся. Я не отвечу.

Алексей сидит, напрягшись.

Какой-то неуловимый азарт касается Виктора. Он и понимает, что это игра, и в то же время что-то жесткое просыпается в нем, что-то от наслаждения насильника.

— Ударишь меня, тогда отстану, — говорит он. — Теперь саечку!

Он щелкает пальцами по подбородку Алексея и снова выжидает:

— Ну, — говорит он и весело, и как-то зло, — не проняло?! Тогда еще саечку.

Алексей все это принимает молча. Но что-то все больше костенеет в нем, все больше он становится не здесь.