Утро пришло хмурое. Дорог как не бывало, сугробы поднялись под самые окна. Мы расчистили тропку, чтобы ребятишки ушли в школу. Я засела за работу. Рая стукнула в стенку «Ушла за молоком», и вновь стих огромный дом, пустыня, с единственной живой душой, моей, именинницы. Вдруг ухо насторожилось — мотор? Ближе, ближе, и зеленый капот нашей «Нивы» качнулся у калитки.

— Иван!

А он и вот он, горячий, морозный, пропахший бензином. Никуда бы его не отпустила, никому бы не отдала! «Почему не звонил, почему не звонил?» Бережно сняв с плеча мою руку, он вложил в нее подарок, золоченую ложечку с ясной цветной эмалью. Вот зачем он гонял в город, пробивался снегами, чуть не замерз, как ямщик в чистом поле!

Поющая нежность обвила меня, чуть-чуть и поплыла бы по воздуху прекрасной мелодией, обратилась бы в цветок… Так я стояла, прижав руки, не шевелясь, чтобы не вспугнуть свою радость. Он же давно исчез, добрый молодец, помчался на буровую как на свидание.

После обеда мы втроем сидели в камералке. На мне был любимый малиновый свитер и зеленые брючки длиной чуть ниже колена, с разрезиками по внешним швам, за что местные модницы окрестили их «недошитыми» и спешно нашили себе точно таких же. Иван по-хозяйски развалился за столом у самой двери, хмельной и лукавый, а Рая — Рая наслаждалась, простая душа, его благополучным возвращением, его превосходным расположением духа.

Идиллию нарушил Людвиг.

— Нефть идет, Николаич, — сказал он, входя с мороза в затертой телогрейке, ватных штанах, рассевшихся грязных валенках. — Пена мазутная, в точности. Глянь, как перепачкался.

Я захлопала в ладоши.

— Ура! Это для меня, ко дню рождения. Чем не производственный подарок?!