— Ах, я, бесстыжая греховодница! Разве искупить мне нечестивые утехи моей юности? Зачем, злосчастная, вела ты разгульную жизнь, словно валлийка, пировала на церковные денежки с монахами и на бедняцкие гроши с ненасытными сборщиками налогов! Да, тяжка моя вина! Господи боже, дай мне отстрадать за мои грехи в этой земной юдоли! Пресвятая дева, матерь божья, смилостивься надо мной!

— Успокойся, мать, господь бог не ростовщик. Хоть я уложил на своем веку немало людей, и дурных и хороших, я не боюсь страшного суда.

— Ох, господин солдат, повезло же этим благородным дамам, возле них епископ, святой человек, — продолжала старуха, — он-то уж отпустит им грехи. Вот если бы и мне услышать от священника: твои грехи отпустятся тебе, — я бы ему поверила!

Чужеземец обернулся к ней, и она затрепетала под его милосердным взглядом.

— Преисполнитесь веры, — произнес он, — и обретете спасение.

— Да наградит вас бог, добрый господин, — ответила женщина. — Если вы сказали правду, я за вас и за себя готова дойти босиком до самой божьей матери Лоретской.

Крестьянин с сыном молча покорились воле всевышнего, привыкнув подчиняться стихии, не раздумывая, как животные. Итак, на одном конце лодки — богатство, гордыня, наука, разврат, преступление — словом, все то, что воспитывается в людях под влиянием искусства, философии, образования, высшего света и его законов; именно эти люди в смятении издавали вопли отчаяния, терзаясь убийственными сомнениями и гнетущим страхом. И рядом с ними рулевой — сильный, не ведающий сомнений человек, который верил в свою звезду и сам творил свою судьбу; он кричал «Святой черпак!» вместо «Пресвятая дева!..» и, бросая вызов природе, врукопашную сражался с морем. А на другом конце лодки — смиренные: мать, качающая на груди ребенка, улыбающегося буре; женщина, некогда беспутная, а теперь вся во власти жгучего раскаяния; покрытый шрамами воин, в воздаяние за увечья получивший лишь омоченный слезами кусок хлеба.