Наша рыбина поплыла на северо-запад, как полагается всякой крупной рыбе, и, ух ты, до чего же она рвалась! Она стала прыгать большими скачками и всякий раз ныряла, рассекая воду с таким всплеском, точно быстроходная лодка при большой волне. Мы шли за ней. Я стоял у штурвала и не переставал орать на Джонсона, чтобы он свободно держал тормоз и сматывал побыстрее. Вдруг я увидел, что его удочка подскочила и леса повисла. Кто не понимает, не заметил бы этого, потому что леса своей тяжестью все-таки тянула удочку. Но я-то понимаю.

– Ушла, – сказал я ему. Рыба все еще прыгала и продолжала прыгать, пока не скрылась из виду. Это была в самом деле великолепная рыба.

– Но я чувствую, как она тянет, – сказал Джонсон.

– Это тяжесть лесы.

– Сильно тянет. Может быть, она издохла?

– Посмотрите, – сказал я. – Вон она прыгает. – В полумиле от нас было видно, как она фонтаном разбрасывала вокруг себя воду.

Я тронул тормоз его катушки. Он был завинчен до отказа. Леса не сматывалась. Она должна была лопнуть.

– Разве я вам не говорил, чтобы вы держали тормоз свободно?

– Но она все тянула.

– Ну и что же?

– Ну и я завинтил тормоз.

– Слушайте, – сказал я. – Если не отпускать лесу, когда рыба так рвется, леса непременно лопнет. Нет такой лесы, которая могла бы выдержать. Раз рыба требует, нужно отпускать. Тормоз нужно держать совсем свободно. Иначе такую рыбу не удержать даже гарпунной веревкой. А наше дело не отставать от нее, пока не кончится гонка, чтобы она не смотала всю лесу. А когда кончится гонка и она уйдет на дно, тогда можно завинтить тормоз и выбирать лесу.

– Значит, если б леса не лопнула, я бы поймал ее?

– Могли бы поймать.

– Она же не может прыгать так без конца.

– Она еще не то может. Только когда кончится гонка, начинается самая борьба.