Закон Пустоты, неужели ты — воплощение Будды?

Отчий дом стирался из памяти подобно сну.

Гора дышала. Гора бывала грустной или довольной. Она выставляла на всеобщее обозрение роскошные меха снегов, парчовое платье, сотканный из тумана плащ. И все это поражало великолепием. И небо распахивалось по вертикали, когда гору окутывал охряный, потом темно-желтый сумрак, постепенно сгущавшийся до черноты. А когда из долин приходил вечер, взгляду открывались звезды. Я укладывалась на спину среди трав. Красная, голубая, зеленая, сверкающая или струящая слабый свет, каждая звезда была таинственным иероглифом, а небо — священной книгой. Сменялись времена года, уплывали облака, никогда не возвращаясь обратно. По ту сторону долины, повиснув на склоне скалы над бездной, день и ночь работали резчики. Мне сказали, что государь сделал пожертвование, дабы возвести самую величественную статую Будды на свете.

Луна то округлялась, то таяла. Дни, сначала казавшиеся отдельными точками или кружками, сжались в сплошную непонятную вязь. Я отмечала ход времени, наблюдая, как под железными пиками проступает образ Будды. Кроткий взгляд, загадочная улыбка, удлиненные мочки ушей. Таким являла его мне гора. Камень утрачивал неприступно суровый вид, превращаясь в тело Будды. Складки его одеяния как будто колыхались на ветру. Птицы с испуганными криками кружили у его колен. А вот уже и щиколотки отделились от скалы. Постепенно округлялись и ногти на ногах. Я немела от изумления: божество явилось из небытия!

Утром в приемном зале я встретила Мать и ее сопровождающих. Она пополнела. Грудь выпирала под платьем. Тщательно подкрашенное лицо, высокая прическа, расшитое одеяние ослепили меня. Мать объявила мне, что Отец назначен правителем отдаленной области Чжинь, и спросила, хочу ли я последовать за ним или остаться в монастыре.

Вся моя радость мгновенно истаяла. Мать ясно дала понять, что, уехав, я больше не увижу гору, а оставшись, навсегда потеряю семью.