«Когда выходишь за петуха, становишься курицей, а спевшись с кобелем, — сукой. Коли пошла за простолюдина, так и ты простолюдинка. Она нисколько не знатнее нас!»

«Воображают, будто они высокородные дамы. А на самом деле — три лишних голодных рта, не больше!»

«Паразитки!»

Мать невозмутимо перебирала четки. Ее не учили защищаться. Но она умела черпать силу в буддистской вере. Условия нашей жизни все ухудшались. Траур стал наказанием. Клан продал большую часть наших слуг. Мои братья сократили нам довольствие на три четверти. В блюдах из общего котла часто бывали гнилые овощи, а среди риса попадались мелкие камешки. Те кто нагревал воду, забывали, что и нам она нужна для купания. «Случайно» закрытые двери проходов мешали нам свободно передвигаться. Мать не обращала внимания на несправедливость этого бренного мира. Религиозный пыл позволял ей оставаться слепой и глухой к нищете.

Но клан, не ведая жалости, довел преследования до крайней черты.

По просьбе двух братьев Совет одобрил их решение соединить останки матери и отца. Узнав об этом, моя Мать упала без чувств. Захоронение первой жены вместе с ее Господином означало, что второй супруге уже никогда не упокоиться подле него. Мгновение спустя Мать пришла в себя без единого вздоха или стона. Это был единственный раз, когда я видела, чтобы она поддалась слабости.

И я напрасно волновалась о здоровье Матери. По мере того, как мы впадали во все более глубокую нищету, она становилась сильнее. Душа ее уже обитала в чудесном мире Будды. Оставаясь бесчувственной к ужасам повседневности, она думала лишь о жизни будущей. Тело истаивало, но лицо начинало светиться. Удивленная и зачарованная, я наблюдала, как эта маленькая хрупкая женщина отражает все удары судьбы силой безмятежности.

Мне становилось стыдно за свою злость. И я молилась вместе с ней у ног статуи Амиды. Я пыталась смотреть на этот мир, как на театр теней, как на иллюзию и порой вспоминала дом, созданный для света, ярких красок, открытого пространства.