— Ваша радость — наша радость, — сказал кельнер. — Хлеб черный или белый?

— Для загородной трапезы лучше черный, — промолвила Тони.

Кельнер обратился к Гартману:

— А какое вино прикажете подать?

— Вино! — откликнулся Гартман весело, как человек, довольный тем, что такая благодать еще не перевелась на земле. Ознакомившись с перечнем вин, он сделал выбор.

— Мы счастливцы, — обратился Михаэль к Тони. — Полагали, что найдем самую малость, а нашли так много.

Тони лизнула языком морщинку у верхней губы — то ли от голода, то ли оттого, что не нашлась, что ответить. Вернулся кельнер и принес то, что они заказали. Михаэль и Тони принялись за еду. Тони было стыдно, что она много ест, но стыд не уменьшил ее аппетита. Картошка, шпинат и яйца, мясо с овощами, вообще все, что принес кельнер, было приготовлено превосходно. Тони сидела и ела в свое удовольствие. Звезды небесные отражались в соусе, а с ветки на дереве доносился голос птицы. Морщинки на лице Тони разгладились, она похорошела. Гартман положил на колени салфетку и прислушался к голосу птицы.

Девица, повстречавшаяся им при входе, прошла мимо них. По пути она поглядывала на гостей, как на давних знакомых. Гартман посмотрел на нее и сказал:

— А разве не говорил я, что она рыжая и веснушчатая, хотя и вправду не мог разглядеть ее веснушки?

Тони подняла стакан с полевой гвоздикой, посмотрела на нее и вдохнула ее аромат. С того времени, как она научилась различать цветы, она любит полевую гвоздику за скромность и красоту. Ее посадила она на могиле матери. Эти полевые гвоздики, непритязательные, не ищущие хорошей земли, с благодарностью смотрят на нее оттуда.

Снова прошла та девица, неся в руках корзину, полную слив. Влага на сливах, дозревавших в хранилище, издавала запах чрезмерно сладкий.

Держа в руках свой бокал, Гартман задумался: «С того дня, как мы с Тони пошли под свадебный балдахин, ни разу не вел я себя с ней как следует — так, как в день развода».