Бессознательно он приподнял бокал и продолжал думать: «Нельзя человеку оставаться с женой, если он ссорится с нею. Брак без любви — не брак. Брак и ссоры — уж лучше развод». Гартман поставил бокал, придвинул прибор с приправами и взял зубочистку. И снова погрузился в размышления: «Тот, кто женился на женщине и не любит ее, обязан дать ей развод. А если не дает, должен любить ее. И любовь должна постоянно обновляться — во всякое время и во всякий час…»

— Ты сказала что-то?

Тони подняла руку, показала ему на дерево и сказала:

— Птица.

Гартман посмотрел на дерево.

— Это та певунья или другая? Конечно, конечно! — откликнулся Гартман с чрезмерным подъемом, хотя для его уверенности не было оснований.

Тони склонила голову на левое плечо и подумала: «Сидит себе маленькое существо, спрятавшись на дереве, а голос его трогает сердце».

Сцепив пальцы рук, Гартман смотрел на Тони, которая сидела, склонив голову. Плечи ее были скрыты от него, но два белоснежных пятнышка сверкали из просветов платья там, где оно сдвинулось, обнажив кожу плеча. «Теперь, — сказал Гартман самому себе, — посмотрим на другое плечо». И, не отдавая себе в этом отчета, постучал пальцами по столу.

Кельнер услышал и подошел. А раз уж тот подошел, Гартман достал кошелек, заплатил за ужин и дал чаевые. Кельнер склонился в поклоне и поблагодарил в выражениях, явно преувеличенных, то ли потому, что был пьян, то ли потому, что чаевые были щедры.

Ужин был хорош и обошелся Гартману дешевле, чем он предполагал. В состоянии полного благодушия заказал он четверть бутылки коньяка для себя и сладкий ликер для Тони. Достал из кармана сигару, обрезал ее ножиком, вытащил портсигар и протянул Тони сигарету. Сидели они друг против друга, и дым поднимался над ними и перемешивался. Сверху светили маленькие фонари, а над фонарями — звезды на небосводе. Тони отгоняла дым сигареты рукой и безмятежно курила. Взглянув на нее, Гартман сказал: