-- Сергей, какое это время?
-- Ну, это середина семидесятых, ближе к концу.
-- Мы уже уехали?
-- Вы покинули многострадальную родину осенью 75-го.
-- Ты не мог бы задержаться на этом событии? Мои воспоминания содержат одни бытовые детали. Я, например, плохо помню твою роль при отъезде и вообще. Какие отношения у вас мамой в это время? Очередной разрыв навсегда?
-- Умея описывать подобные ситуации, я бы ни за что не возился с экономикой, я бы стал известен как Лев Толстой или Голсуорси. Когда после самолетного дела советским властям пришлось допустить эмиграцию, я понял, что Розу не удержать. Было грустно и больно, но я ничего не мог с этим поделать.
-- А сам почему не хотел ехать?
-- Прежде всего, это было невозможно -- с моим допуском. Но это не все. В то время я не мог себя представить в эмиграции. Сейчас, задним числом, понимаю, что сумел бы выжить, как прочие, но тогда считал, что это не для меня. Тем более, что меня ни за что не выпустили бы.
-- Скажи, в этом решении не были замешаны патриотические чувства?
-- Это что такое?
-- Сергей, не надо притворяться. Ты знаешь, что это такое.
-- Ничего подобного. Патриотизм -- одно из самых мутных, амбивалентных, эксплуатируемых понятий. Если он предопределен случайностью рождения, тогда человек -- это скот с тавром, у которого нет свободы воли. Лучше оставим этот разговор, он уведет нас еще дальше от темы. Я дам тебе один намек. Я вырос на русскуой культуре, я к ней прикипел, хочется думать, что я ее знаю. Я ее люблю, но не до потери человеческого облика. Во имя этой любви я ничего не стану оправдывать.