Они озорно кричали бегущему:

— Nieder! Auf! Hip-hip!

Заразившись их весельем, принялись орать и русские солдаты. Они прицеливались в бегущего из своих длинных винтовок, как в зайца. От всех этих шуток Беранеку было не по себе.

Австриец подбежал к дороге, проходящей по насыпи над лугом, и расшалившиеся солдаты стали постепенно смолкать. Уже различимо лицо, — по нему пробегают отблески волнения, — и глаза — они смеются, — хотя ноги заскользили, съехали в грязную канаву, однако вынесли здоровое тело австрийца на насыпь и крепко стали в дорожной пыли, черные от грязи и белые от пыли, — а под светлой щетиной бороды, на казенном вороте мундира, похожем на ошейник, солдаты разглядели две, пусть потертые, но все же офицерские звездочки.

— Иди! — степными голосами орали, разойдясь, русские солдаты, в шутку подгоняя прикладом этого странного последнего пленного.

Беранек, взяв под козырек, четким шагом отступил с дороги австрийского офицера.

Но лейтенант, углядев на груде придорожной грязи русского офицера, весь вспыхнул от радости и без колебаний, не оборачиваясь ни на шутливые удары прикладами, ни на Беранека, ни на толпу пленных, кинулся прямо к нему. Как будто именно здесь, среди этого множества людей, он вдруг нашел дорогого ему, давно не виденного хорошего знакомого. Покраснев и учтиво — по-штатски — поклонившись, он подал руку русскому офицеру. Может быть, он назвал при этом свое звание и фамилию, но весь жест его был столь резок и тороплив, что русский офицер, как раз собиравшийся зевнуть, удивленно отшатнулся, спрятав руки свои за спину. Теперь он смотрел на австрийца изумленными смеющимися глазами.