Среди них оказался один капитан. Как старшего по званию, капитана, против его воли, выдвинули во главу офицерского строя. Это беспрестанно повергало капитана в смущение, которое мешало ему в новых обстоятельствах найти форму поведения, достойную его звания. Осаждаемый преувеличенной почтительностью младших офицеров, капитан, избегая их взглядов, бормотал бессвязные слова о патронах, которые избавили бы его от подобного унижения, если б он не расстрелял их где-то понапрасну. Офицеры тактично игнорировали его слишком явную растерянность. Они охотно верили ему и на мрачные его слова отвечали мрачными взглядами.

Тоненький лейтенант с забинтованной головой никак не мог изобразить должной степени мрачности и, укрепляя повязку, показывал не столько мрачное, сколько страдальческое лицо.

Когда скомандовали «шагом марш», пленные офицеры пошли — не в ногу, неохотно, с секундным опозданием. Они, конечно, не оглядывались.

Иозеф Беранек шагал четко, по уставу, сохраняя надлежащую дистанцию от офицерского отряда. Впереди справа от него шли лейтенант, смахивающий больше на рядового, и унтер-офицер; позади двигалась привычная серая походная колонна. Вокруг слышалась чешская речь, и Беранек уже совершенно воспрянул духом. С ощущением безопасности к нему вернулась смелость, в которой всегда заключено ядрышко гордыни. Пленные, избавившись от тяжелой солдатской ноши, непривычно легко шагали за Беранеком. Вскоре колонна разлилась во всю ширину дороги.

Лейтенант, чьи движения были порывисты и несоразмерны, как метания дерева в бурю, совсем оттеснил Бауэра к обочине; несмотря на это, Беранек продолжал шагать посередине дороги. Для него естественным было держать строй и не покидать места, определенного ему воинским уставом.