Теперь его охватило такое чувство, будто это он, Беранек, ведет огромную колонну войск. И от гордости у него подрагивали колени. Поглядывая временами на унтер-офицера и его приятеля — лейтенанта, он думал про себя и страстно желал это высказать, что солдатский ранец никак не вяжется с лейтенантским званием. От всей души хотелось ему принять этот ранец на свою солдатскую спину. Но на него не обращали внимания, так что Беранек все время только готовился высказать свою почтительную и честную просьбу.

На Беранека и впрямь никто не обращал внимания. Чехи, идущие впереди колонны по четыре, забыли о голоде и усталости и всеми чувствами впитывали новизну окружающего мира, новизну безопасности, которой дышал этот мир.

На широкой разъезженной дороге попадались навстречу им армейские повозки, полевые кухни и целые подразделения, конные и пешие. Поток пленных, разлившийся бесформенной массой, уступал им дорогу и растягивался: пленные глазели на русских. Конвоирующие солдаты устали от бесполезного крика. Надоело им объезжать и равнять это стадо. Они перекинули винтовки за спину, сбили на затылок фуражки. Конные конвоиры отпустили уздечки и, зевая, качались в седлах; кое-кто закуривал цигарки из вонючего табаку. Лошади свесили головы и шагали в толпе людей меланхоличной пехотной поступью.

От славной погоды, оттого, что не грозила им теперь никакая опасность, щедрыми стали казацкие сердца.

— Эй, пан! В России хорошо! — с царственными жестами кричали они пленным. — И хлеб, и каша, и бабы…

Эти понятные чехам слова были точно ракеты: они зажигали в глазах пленных искры нетерпеливого восторга.

Пленные охотно смеялись им, как смеются барской шутке — из благодарности за ласку. Постепенно набирались смелости, теснились к крупам, к бокам лошадей, повторяли русские слова со своим родным акцентом, добавляли к ним другие, похожие слова, кое-кто решался даже похлопать низкорослых умных лошадок. Казаки развлекались тем, что порой неожиданно ударяли нагайкой по любопытным рукам — себя позабавить, других повеселить.