Когда Ханрахан проснулся, солнце сияло ему в лицо, но трава была покрыта белым инеем, лед лежал на потоке, стремившем воды свои рядом, том, что течет мимо Дайре-каол и Друим-да-род. По очертаниям холмов и блеску озера Глайн вдалеке понял он, что очутился на одном из холмов Слив Эхтге, но не понимал, как оказался тут; все случившееся в сарае стерлось из памяти и все его путешествие, все, кроме боли в ногах и усталости в костях.

Год спустя после того жители Каппагтагле сидели у очага в одном из домов, подле дороги, и Рыжий Ханрахан, тощий и оборванный, с волосами, спутанными и отросшими до плеч, подошел к дверце и попросил позволения войти и отдохнуть; и они пригласили его, ибо стояла ночь Самайн. Он уселся рядом с ними, ему налили стакан виски из бутыли в кварту; все увидели чернильницу на цепочке, свисавшую с шеи, и поняли, что он ученый человек, и попросили рассказать истории про греков.

Он вынул том Виргилия из кармана плаща; но, хотя обложка была черной и покоробленной сыростью, а страницы желтыми, это оказалось неважно, ибо он смотрел в раскрытую книгу как человек, никогда не умевший читать. Какие-то юнцы, там бывшие, стали насмехаться над ним и спрашивать, зачем он таскает столь тяжелую книгу, если не в силах ее прочитать.

Обиделся Ханрахан, такое услышав, и сунул Вергилия обратно в плащ, и спросил, нет ли при них карт, потому что карты лучше книг. Когда они принесли карты, он взял их и стал тасовать, и в это время нечто, казалось, стало пробуждаться в его разуме, и он закрыл лицо рукой, как тот, кто старается нечто вспомнить, и проговорил: — Был ли я здесь раньше, и была ли ночь подобная этой? — и вдруг вскочил так, что карты упали на пол, и сказал: — Кто принес мне послание от Мэри Лавел?

— Никогда мы не видели тебя, и не слышали о Мэри Лавел, — сказал один из бывших в доме. — Кто она, — продолжал он, — и о чем это ты говоришь?