На грузовой причал натащили столько дров, что пароходу пришлось бы грузиться часа два, не меньше. Но пароход не остановился. Он показался из-за поворота реки, пыхтя, как дракон, и тотчас же оркестр заиграл гимн в честь епископа, а петухи в корзинах заорали так, что переполошили всех петухов в городке.

В те времена легендарные колесные пароходы, ходившие на дровах, исчезали; на немногих, уцелевших, уже не было ни пианолы, ни кают для свадебного путешествия, и плавать против течения они едва отваживались. Но этот был новенький, не с одной, а с двумя трубами, на которых был нарисован флаг, а колесо с деревянными лопастями на корме сообщало ему скорость морского судна. На верхней палубе рядом с капитанской каютой находился епископ в белой сутане со своей свитой из испанцев. «Погода была великолепная»,– сказала моя сестра Маргот. По ее словам было так: проходя мимо порта, пароход свистнул, выбросил тугую струю пара и обдал им тех, кто стоял на самом берегу. Мечта возникла и улетучилась: епископ чертил крестное знамение в воздухе – в сторону собравшейся на молу толпы, чертил заученно, без зла и без вдохновенья, до тех пор пока пароход не пропал из виду, и в порту остался один петушиный переполох.

У Сантьяго Насара были основания чувствовать себя обманутым. Во-первых, он внес свою лепту в общественные хлопоты священника отца Амадора в виде некоторого количества дров, и, во-вторых, он сам отбирал петухов с наиболее аппетитными гребешками. Но досада быстро прошла. Моя сестра Маргот, оказавшаяся на молу рядом с ним, сказала мне, что он был в хорошем настроении и намеревался гулять дальше, несмотря на то что аспирин ему не помог. «Он не выглядел простуженным и думал только об одном: во что обошлась свадьба»,– сказала она мне. Кристо Бедойя, стоявший тут же, назвал цифры, которые поразили Сантьяго Насара. Вместе с ним и со мною Кристо Бедойя гулял почти до четырех утра, а потом не пошел спать домой к родителям, а засиделся в доме у своего деда.