— Никто вас в этом и не обвиняет, милейший, — возразил Пойнц, и Фокер, пришпорив лошадь, поскакал по Роттен-роу, в вихре разнообразных чувств, желаний, обид. Да, он жалел, что ничему не учился в школьные годы, а то он натянул бы нос всем этим нахалам, что вертятся вокруг нее, и говорят на иностранных языках, и пишут стихи, и рисуют ей в альбом картинки, и все такое. "Что я перед нею? — думал маленький Фокер. — Она — сплошная душа, ей написать стихи или сочинить музыку — все равно что мне выпить кружку пива… Пива? Черт возьми, я только на это и гожусь, чтобы пить пиво. Несчастный невежда, у меня только и есть за душой, что "Портер Фокера". Я загубил свою молодость, все латинские переводы за меня писали товарищи. И вот вам, пожалуйста. Ох, Гарри Фокер, каким же ты был болваном!"

Под этот скорбный монолог он проскакал до конца Роттен-роу и, свернув на проезжую дорогу, чуть не налетел на вместительную старинную семейную колымагу. Он бы и не обратил на нее внимания, но тут веселый голосок прокричал: "Гарри! Гарри!" — и, подняв голову, он узрел свою тетку леди Рошервилль и двух ее дочерей, из которых та, что окликнула его, была его суженая, леди Энн.

Он шарахнулся в сторону, бледный, испуганный; его пронзила мысль, которая весь этот день ни разу его не потревожила: вот она, его судьба, вот здесь, на переднем сиденье коляски.

— Что с тобой, Гарри? — спросила леди Энн. — Почему ты такой бледный? Слишком много куришь и кутишь, скверный ты мальчишка!

Фокер растерянно протянул: "Здрасте, тетушка, здравствуй, Энн", — пролепетал что-то насчет срочного дела, — взглянув на часы, он и вправду сообразил, что компания в карете дожидается его уже около часа, — и помахал на прощанье рукой. В одно мгновенье человечек и лошадка скрылись из глаз. Колымага покатила дальше. В сущности, никому из сидевших в ней не было дела до него: графиня занималась своим спаниелем, леди Люси устремила глаза и мысли на томик проповедей, а леди Энн — на новый роман, который сестры только что взяли в библиотеке.