Лиловой тяжестью наливались сумерки, когда она, еле переставляя ноги, постучалась в угрюмый придорожный домок на отшибе горного селения. Тукнула негнущимся, затёкшим пальцем в шибку, будто птица клювом ударила.

Вышедшей на стук пасмурной женщине сунула председателеву справку.

Женщина отвела от себя её руку со справкой.

– Да кому, ходебщица, твои бумажки читать? Не грамотейка я… Ты на словах скажи, кто ты, чего надо. И говори громше. А то у меня особая примета – совсемко глуха, как осиновый пень.

Жения потерянно молчала.

Женщина выжидательно посмотрела на неё и, сложив разбитые в грубой работе ладонь к ладони, поднесла под склонённую щёку:

– На ночь, бабонька, просишься?

Не поняла Жения слов, но по жесту догадалась, про что речь. Затрясла головой:

– Хо!.. Хо!..

– Везёт же людям… Есть к кому иттить… А тут…

Женщина подняла на Жению скорбные глаза:

– Месяц назад привезла из твоего Геленджика, из госпиталя, покойника хозяина. Схоронила дома… Теперь вот одна со своим госпиталем, – качнула головой в открытую дверь на троих ребятишек-заморышей с книжками, обсыпали за столом тусклую лампёшку. – Совсема малые, школьничают… Да… Выкарабкаемся… Не век нараскорячку… Разь рыбу в воде утопишь?

Школа по-грузински будет скола. Уж куда похожей! И Жения уловила, что детвора учится в школе. Учится!

Это поразило её. Как же так… Под боком полыхает война, а жизнь не мрёт старая, не замыкается на одной войне! В день, поди, демонята до поту пластались в поле, убирались по дому, а в вечер бьются над уроками, утром в школу. Совсем как в хорошую мирную пору.

Ужинали картошкой в мундире и постным маслом.

Засовестилась Жения, вымахнула на стол обжаренную с лучком курицу. Мальчишки в минуту её и прибери.

Перетомлённая дорогой Жения проснулась поздно.

Было уже светло. Только сейчас она ясно разглядела, какая бедность жила в этой халупке. Кругом одни пустые стены.