– Рядовой Жвания! Выйти из строя. Отправляйтесь с матерью к командиру роты Морозову.

Счастливые вышли мать и сын от Морозова.

У Вано в каждой руке по чемодану. Шагает он широко, развалисто. Жения семенит рядком, едва поспевает; не сводит горячих глаз с сына.

"Война не курорт… Совсем спал с тела. Высох. Потемнел… Ещё этот шрам на шее… Не беда, главное – живой. Идёт! На домашних харчах поправится у меня, разбежится в плечах…"

Жения ловит себя на том, ой как плохо сделала, что не догадалась хоть что-нибудь дать Морозову. Какого человека обошла!

– Вано! А давай Морозову хоть маленького цыплёнка отнесём. Когда он в последний раз ел домашнюю еду?

– Думаю, не позже июня сорок первого… Но под каким соусом поднесёшь? Ещё подумает, маленький дар туда шагает, откуда большого дара ждут. Нет, неудобно.

– Нашёл неудобно! Человек золотой! Смотри, совсем молодой. А уже начальник! Из десятка не выбросишь. Умный, мягкий, уважительный… Красивый ещё, из-под ручки посмотреть… Взгляд с веселинкой. И добрый… На целый день отпустил тебя ко мне! Уважил мать. Мне кажется, он не такой, как тот первый начальник.

– Селецкий?

– Ну… Который командовал строем… Не знаю, чем я не попала ему в честь. Но он немножко холодновато смотрел на меня.

– Хорошо, что немножко! – сказал Вано. – На его месте… У тебя ж во лбу, вижу, не сияет, что ты мать солдата, а не лазутчица.

– Лазутчицам только и осталось пробираться к врагу с чемоданищами наперевеску!

– Пожалуй, его насторожило то, что ты вломилась с немецкой стороны.

– Это ка-ак? – не поняла Жения.

– Я вот тоже только сейчас начинаю туго соображать… Дорога на Геленджик под немцем. Всю неделю бои. Мы раненых не решаемся отправить в Геленджик, в тыловой госпиталь. Даже трупы свои не можем собрать. Вот только сегодня послали наш взвод подбирать убитых… Мы и шли… Как ты проскочила?

– Не знаю… Нигде я не проскакивала… Я просто шла. Я не видела ни одного немца. Может, они тоже хоть немножко люди. Не посмели стрелять в мать.