И мать, и сын разом обернулись на гулкий топот сапог.

К ним бежал солдат с забинтованным горлом.

Мать с сыном остановились.

– Эй! Милай Генацвалик!

У Вано было ласковое прозвище Генацвалик. Прозвище Вано нравилось. Знакомые всегда звали его Генацваликом.

– Слушай, Генацвалик! – хрипло продолжал солдат, подойдя. – Вот такая петрушка… Я от Морозова. Морозов сказал: приказать не могу – мамаша приехала! – а попросить от его имени разрешил… Такая, значит, петрушенция… Не тебе докладать… Знаешь… Кухню разнесло… Народу нашего уцелело раз, два и закрывай счёт. А кормить вас, бомбистов, надо? А кто готовить будет? На аркане ж на кухонные должностя никакого холерца не затянешь! Всем дай-подай стрелять. Дай бить немчуру. А разве я не хочу? У меня поболе кого прав бить! – вполголоса твёрдо сказал солдат, показывая на завязанное горло.

– Нэ агитируй, Заваров! На кухни я нэ иду, чемо карго мегобаро!

– О! Ляпанул. Ни в какую гору не складёшь! Вот так все! Не хочешь – не иди. Но… Я тоже человек мало-маленький… Время обедать – у меня нетути обеда… А однех ранетых эскоко? Да что… Тебе печали… ни мой Бог… Два чумадана нескоро в себя впихнёшь. У тебя припасу до горла. Вдохват!

– Скажи, чито канкретни нада? – хмурится Вано.

– Капелюшку! – ликующе вскрикивает Заваров, довольный. – Раскомандировка такая… Всего на два-три часика… Притарань на лошадях пять бочек воды. А то как же готовить без воды?

– Будэт вада, – соглашается Вано и переносит чемоданы в тень от палатки.

– Вы уж, мамаша, – повинно заглядывает Заваров Жении в глаза, – сильно на меня не пообижайтесь. Нужда… Беда мир качает… Не бойтесь, это доточно… Не на век скраду я у Вас Вашего Ванюшку…

Передал Вано матери разговор с Заваровым. Приобнял её за плечи.

– Мама, не серчай. Мне надо отлучиться ненадолго.

– Какое серчанье! – отвечает мать и себе жмётся в тень от палатки, в прохладу.