Палатка, в тени от которой на воле дожидалась Жения возвращения сына, оказалась операционной.

Жения приникла к щёлке, может, от пули, и видит: двое в халатах, пожилой мужчина и девчушка, хлопочут над раненым. А раненый ох и долгий столбушка – на двух содвинутых операционных столах еле уместился.

– Водки пили много, Царенко? – утомлённо спрашивает девушка.

– Да было дело… Бабьи слёзки, крепляк… Не то что уважаю, но под момент не брезгую… Водочкой балуюсь… На спор могу за раз один принять на грудь целый бомбер…

– Кто много пил, того наркоз плохо берёт, – жалуется девушка.

– Дак эт его дорогая печаль! – оживляется Царенко. – А мы вашему наркозу не обучены кланяться.

Девушка начинает давать наркоз.

Обычно на счёте десять-двадцать больной засыпает.

–… шестнадцать, семнадцать… – бормочет Царенко. – Восемнадцать, девятнадцать, два-а… два-а… а-а-а…

Протяжное, унылое а-а-а льётся, растекается по всей палатке.

Заело. Забуксовал Царенко. Как ни силится, не может выехать на двадцать и уже не пытается, сражённо пялясь на девчушку. Сронив головку на грудь, она заснула, тихонько, жалобно, с подвывом всхрапывая.

– Что ж вы хотите, – говорит изумлённому Царенке мужчина в халате, говорит, съезжая почти на шёпот, стараясь не разбудить девчонишку. – Пускай какую минутоньку заспит. Трое ж суток не ложилась. Всё шёл приём и обработка раненых. Как только и носят бедняжку ноги… Сама от этого наркоза первая и подалась в Сонькино. А у вас, гляжу, сна ни в одном глазу?

– Ни в одном, – прошептал и раненый.

– Нинушка-а, – ласково позвал мужчина в халате.

Нина пролупила глаза. Зарделась.

– Извините, Василий Иванович. Я, кажется…

Василий Иванович утвердительно покачал головой:

– Не кажется, а точно… Не спите. А то раненый убежит со стола.

– Глаза так и сплющиваются… В секунду как провалилась, – выговаривает себе Нина и снова подступается с наркозом.