Наконец Царенко засыпает.

Василий Иванович Кручинин, ведущий хирург, принимается вылавливать осколки из бедра. Да раненько.

Царенко очнулся, так дерганул ногой, хотя и был привязан, – столы под ним заходили ходуном.

– Вы что выкамариваете, коновалюки? По живому полосуете!.. А!.. Режьте, а штоб тя язвило, да быстрей лечите. Не собираюсь я у вас отлёживаться… Позавчера письмо явилось… Мать в Германию угнали… Мне есть за кого бежмя бежать в бой…

После операции Василий Иванович сказал Царенке:

– Смотри, резвач, какой ты разогромный, плотный – что поставь, что положи! – и как вёл себя. А она, – показал на Нину, – сухонькая, дробненькая, в меру не вошла, совсем пацанушка, а кровь-то тебе свою отдала она! И ты не первый, кому она отдаёт свою кровушку. Она каждые пятнадцать дней отдаёт по четверти литра. Сдала и никакого отдыха. После Победы отдохнём! И, между прочим, с перебитыми ногами лежала в своём же госпитале, на излечении сама была, а кровушку отдавала. Кровушка не ранена… Уже… Шестнадцать уже кило отдала… Вынесла травинушка эта, выхватила из боя четыреста пятьдесят молодцов. И четыреста пятидесятый – ты! Волоком еле дотащила. На плечики экий подарочек не взвалить… А знаешь ли ты, что ещё с полгода назад…

Василий Иванович бросил на Нину колючий взгляд и осёкся.

Нина умоляюще уставилась на него, жертвенно сложив беззащитные ладошки на груди. Ну про это-то к чему?

– Надо и про это, Нинушка! – твёрдо пристукнул он костью указательного пальца по краю стола. Крутнулся к больному. – А знаешь, почему эта девушка всегда поджимает губы и стесняется улыбаться? Отчего ещё с полгода тому назад похлёбочку она пила прямо из котелка, а хлебушко размачивала, как ветхая старушоночка? И это-то в двадцать три! Сейчас у неё все передние зубы вставные… А где свои? Может, скажешь, сластёна, с конфетками скушала? Скушала! – набавил он яду в голос. – Скушала под бомбёжкой!..