В колодишко из ладоней Вано тихонько заржал молодым жеребчиком.

Стал бить-рыть землю ногой.

Это так рассмешило Жению, что она не могла даже остановиться, когда из операционной вышла бледная Нина, эта, по мнению Жении, строгая девушка.

Нездешне, отринуто смотрела девушка на смеявшуюся женщину и молчала.

Откуда-то из-за санбата вывернулся один из тех солдат, что приносили раненого, подбежал к Нине. С чрезвычайной бережностью взял у неё что-то и с чрезвычайной осторожностью, потихоньку засеменил к овражку, держа этот и непонятный и невидимый предмет на несколько вытянутых вперёд руках.

– Чито она понэсла? – спросил у Нины Вано, указывая на удаляющегося солдата.

– Мину. Всего-навсего неразорвавшуюся. Извлекли из раненого.

– Вах-вах-вах! – смято зацокал языком Вано.

Мать спросила у сына, что ему такое страшное сказала девушка.

Вано перевёл Нинины слова.

– Боже праведный! – забеспокоилась Жения. – Тут не знаешь, где помрёшь. Через немецкую территорию прожгла – живая. А стою с родным сыном возле своих врачей – и могу погибнуть! Это справедливо?

Вано познакомил Нину с матерью, сказал, что мать определена Морозовым к Нине на постой. Всего на одну ночь.

– А хоть на пять, – слабо улыбнулась Нина. – В землянке места хватит.

Всю ночь просидели у землянки Жения и Вано.

Вспоминали дом, отца, Тамару…

И только на первом свету разошлись.

На сдвинутые пустые чемоданы намахнула Жения сынову шинелишку, пихнула под щёку ладошки и – провалилась в сон.

Впервые за трое суток вошла Нина в свою землянку. Не раздеваясь, упала на постель. Как упала, тут и уснула, лишь калачиком успела слиться.

И приснился Нине сон.

Будто приехала она в отпуск по ранению в своё Погожево.

От самой станции до дома всё бегом, всё бегом. Никак не могла вбиться в спокойный шаг и счастливая такая была.